Конец монополии. Часть 1. Кто возьмёт на себя образование
Образование — одна из самых консервативных сфер деятельности. Тысячелетиями педагогические приёмы по сути не менялись. Только недавно они стали немного гуманнее. Всё основывалось на монополии на знание, которую образование делило с наукой и религией.
Но всё изменилось с приходом больших языковых моделей, которые стали называть искусственным интеллектом. Технически можно взять оборудование, стоимость которого вполне подъёмна, и полностью изолироваться от мира на необитаемом острове. При этом в общении с моделью можно изучить практически любую область знаний, если не требуется глубокого погружения.
Это если мы говорим о конкретном высокомотивированном человеке. А теперь давайте проанализируем, как может измениться процесс образования в обществе в целом.
Для начала возьмём несколько утверждений, которые либо очевидны, либо явно вытекают из прямого опыта. Каждому дадим короткое название, по которому будем ссылаться на него дальше.
- «Прилежание обесценено». LLM обнулили разницу между двумя людьми с одинаковым уровнем интеллекта, один из которых прилежно учился, а другой брал знания «по верхам».
- «Учиться не хотят». Большинство людей учиться не любят и не хотят.
- «Только под принуждением». Для большинства людей абстрактный предмет изучения можно выучить только при внешнем принуждении.
- «Отдача сейчас». Легко и естественно приобретаются только навыки, которые ведут к заработку, повышению соц. статуса или власти прямо сейчас, а не через 10–15 лет.
- «Чужая отдача». Даже хорошее массовое образование детей на данном уровне развития общества не ведёт автоматически к повышению благосостояния родителей в старости.
- «Специалист — не педагог». Хороший специалист не обязательно будет хорошим педагогом.
- «Досуг вместо развития». Подавляющее число людей использует доступ к информации для досуга и развлечения, а не развития.
- «Ускоряющаяся замена». LLM позволяют повысить производительность большого количества профессий в разы, а в некоторых случаях заменить человека полностью. И явно видна тенденция к ускорению этого процесса.
Этот далеко не полный список даже без глубокого анализа позволяет сделать выводы о том, что в ближайшее время образование изменится радикально.
Попробуем спрогнозировать возможные варианты изменений.
У нас есть шесть векторов анализа — дети, родители, педагоги, бюрократия, государство и бизнес. Давайте сделаем прогноз изменения отношения к образованию этих шести групп.
Шесть групп
Начнём с того, какие из утверждений сильнее всего задевают каждую группу.
- Дети — «прилежание обесценено», «учиться не хотят», «только под принуждением», «отдача сейчас», «досуг вместо развития», «ускоряющаяся замена»
- Родители — «прилежание обесценено», «чужая отдача», «ускоряющаяся замена»
- Педагоги — «прилежание обесценено», «только под принуждением», «специалист — не педагог», «ускоряющаяся замена»
- Бюрократия — «прилежание обесценено», «только под принуждением»
- Государство — «чужая отдача», «досуг вместо развития», «ускоряющаяся замена»
- Бизнес — «прилежание обесценено», «отдача сейчас», «чужая отдача», «специалист — не педагог», «ускоряющаяся замена»
Уже здесь видно, что «прилежание обесценено» задевает почти всех, а «ускоряющаяся замена» — все группы, кроме бюрократии. Причём бюрократию оно не обходит, а просто действует на неё иначе — об этом ниже.
Рис. 1. Какие утверждения задевают каждую группу
Дети
Ребёнок — единственный участник, которого никто не спрашивает, но именно он первым почувствует перемены. Он уже сейчас делает домашнее задание с помощью модели, и запретить это нельзя.
Большинство детей «учиться не хотят» и учатся «только под принуждением». Давление всегда держалось на двух опорах: на авторитете учителя, который знает больше, и на угрозе «не выучишь — пропадёшь». «Прилежание обесценено» выбивает обе опоры сразу. Модель в кармане теперь знает не меньше учителя. А пример одноклассника, который не учился и при этом получает те же ответы, — сильнее любых угроз.
«Отдача сейчас» добавляет к этому, что ребёнок видит навыки, которые приносят деньги и статус прямо сейчас: блоги, стримы, игры, мелкие подработки, в том числе с помощью тех же моделей. Школьная программа обещает отдачу через 10–15 лет. Но «ускоряющаяся замена» означает, что через 10–15 лет непонятно, какие профессии вообще останутся. Получается, что горизонт образования стал длиннее горизонта предсказуемости рынка труда. Обещание «выучишься — будешь востребован» перестаёт быть правдой даже формально, и дети это почувствуют раньше взрослых.
«Досуг вместо развития» завершает картину: свободный доступ к модели большинство детей использует так же, как используют доступ к интернету — для развлечения. Модель-собеседник, модель-игра, модель-друг.
Итог для детей — расслоение. Небольшая часть мотивированных детей получает персонального репетитора, о котором раньше могли мечтать только аристократы, и уходит вперёд с невиданной скоростью. Большинство теряет даже то немногое, что давало принуждение. Причём новый разрыв проходит не между способными и неспособными, а между теми, кто думает вместе с моделью, и теми, кто перекладывает на неё думание.
Пример из жизни. Знакомая шестнадцатилетняя девочка рассказала, как готовилась к экзамену. За сутки до него она написала DeepSeek:
У меня через 24 часа экзамен по таким-то темам. Ты на эти 24 часа мой самый строгий и жёсткий репетитор. Я должна сдать на отлично.
И сдала. В этом промпте стоит присмотреться к трём вещам. Она не просила готовых ответов — она просила, чтобы её учили и проверяли. Она сама назначила модели роль, срок и цель. И главное — она попросила строгости. Большинство, как мы помним, учится «только под принуждением». Она это принуждение устроила себе сама — руками модели. Мотивированному ребёнку не нужно, чтобы на него давили извне: давление он может заказать себе сам.
Думать вместе с моделью — особый навык. Возможно, со временем у него появится собственное название, но уже сейчас видно, на что он похож: на умение вести дискуссию, оппонировать, критиковать. Его первая ступень — умение поставить модели задачу: назначить ей роль, срок и цель, как это сделала девочка из примера. Дальше начинается то, что роднит этот навык с дискуссией. Тот, кто им владеет, не принимает ответ модели на веру — переспрашивает, ищет слабые места, спорит и проверяет. Тот, кто не владеет, получает готовый ответ и на этом останавливается. Этому навыку традиционно учили в элитном образовании — в диспутах, на семинарах, на защитах, где нужно отвечать оппоненту, — и почти не учили в массовой школе, где ценится правильный ответ.
Родители
Главный аргумент родителя всегда звучал так: «Учись, иначе будешь дворником». «Прилежание обесценено» и «ускоряющаяся замена» лишают этот аргумент силы с двух сторон. С одной — прилежный и ленивый получают от модели одинаковые ответы. С другой — под угрозой оказываются как раз те профессии, ради которых учились прилежно: переводчик, юрист, бухгалтер, программист. Дворник, по иронии, автоматизируется позже юриста.
У «чужой отдачи» есть история. В начале индустриальной эпохи ребёнок из бедной семьи, который выучился и получил хорошую должность, мог кормить родителей, родню, а то и целую деревню. Образование было вложением семьи, и отдачу по нему получала семья. В самых бедных странах это работает и сейчас. В развитых отдача никуда не делась, но получают её теперь государство и бизнес — в виде налогов и производительности. Семье остаются расходы на ребёнка, пока он учится, и почти ничего взамен.
Поэтому экономического мотива учить ребёнка у большинства родителей больше нет. Остаются две мотивации, и ведут они к противоположному поведению.
Первая — быстрая самостоятельность: как можно быстрее снять с себя бремя содержания ребёнка, сделать его самостоятельным и зарабатывающим. Долгая учёба таким родителям не нужна. Если результат одинаковый, зачем платить репетиторам, если есть модель, и зачем требовать от ребёнка усилий. Нужны колледж, ремесло, первый заработок — и чем раньше, тем лучше. Школа для таких родителей окончательно превращается в то, чем она во многом уже является, — в место, где ребёнок находится под присмотром, пока родители работают, и которое нужно поскорее закончить.
Вторая — статус: ребёнок должен учиться в статусной школе, и это подтверждает положение семьи. Отсюда гонка за неавтоматизируемым. Состоятельные родители будут вкладываться в то, что модель дать не может: окружение, связи, спорт, живое общение с сильными наставниками, ремёсла, языки «вживую», элитные школы с запретом гаджетов. Образование как сословный маркер вернётся в полную силу.
Общей для обеих мотиваций будет тревога. Родители не понимают, к чему готовить ребёнка, а значит, будут легко поддаваться на любые обещания — от «курсов будущих профессий» до «школ без ИИ».
Это две массовые мотивации. Есть и другие — они встречаются реже, но для нашей темы важнее, потому что по-разному относятся к тому, хочет ли ребёнок учиться.
Гуманистическая — просто дать ребёнку возможность стать лучше: умнее, свободнее, интереснее самому себе. Без расчёта на отдачу — ни для семьи, ни для статуса.
Лифт — чтобы ребёнок жил лучше родителей. Это та же логика, что когда-то давала семье отдачу, только теперь выгода достаётся самому ребёнку: выучишься — выберешься. При быстрой роботизации неясно, какая лестница куда ведёт, и эта мотивация теряет опору.
Побег — образование как билет из малого города или из страны. Модель доступна где угодно, но признание и работа по-прежнему там, куда уезжают.
Семейное дело — передать ребёнку своё ремесло, профессию, дело. Это самая старая форма ученичества: ребёнок учится у родителя, который сам в деле. Риск тот же, что у «ученичества»: дело может исчезнуть раньше, чем ребёнок станет мастером.
Сохранение своих — вырастить ребёнка в своей вере, языке, культуре. Это мотивация общин, и о ней мы ещё скажем при разборе мозаики.
Реванш — дать ребёнку то, чего не получил сам, и добиться через него того, чего не добился сам. Это мощный двигатель, но он чаще давит, чем увлекает: ребёнок учится ради родителя, а не ради себя.
Если посмотреть на этот список с одной стороны — нужно ли, чтобы ребёнку было интересно учиться, — картина получается неожиданная. Статусу нужна школа с именем, быстрой самостоятельности — заработок, лифту и побегу — результат, сохранению своих — верность, реваншу — послушание. Интерес ребёнка по-настоящему нужен только двум мотивациям: гуманистической и семейному делу. И обе лучше всего работают через взрослого рядом, который сам этим живёт. К этому мы вернёмся во второй части.
Рис. 2. Мотивации родителей и то, что каждой из них нужно от ребёнка
Педагоги
Педагоги — группа, по которой перемены ударят сильнее всего, потому что их положение держалось на монополии на знание, о которой шла речь в начале.
«Прилежание обесценено» делает бессмысленной большую часть привычной проверки знаний: домашние задания, рефераты, письменные работы. Учитель больше не может отличить ученика, который понял, от ученика, который спросил модель. Ответ системы предсказуем: устные экзамены, работы от руки в классе, запрет телефонов. Это не развитие, а оборона.
Ключевым здесь становится утверждение «специалист — не педагог». Если знание доступно всем, ценность педагога смещается от «знающего» к «умеющему учить» — мотивировать, удерживать внимание, задавать правильные вопросы, мягко принуждать (большинство ведь учится «только под принуждением»). Хороший предметник, который не умеет быть педагогом, обесценивается. Хороший педагог, даже не самый сильный предметник, становится дороже.
«Ускоряющаяся замена» касается и самих педагогов. Модель-тьютор уже умеет объяснять тему терпеливо, сто раз, с разных сторон, в любое время. С этим массовый учитель конкурировать не может.
Итог для педагогов — тоже раскол. Небольшое число становится наставниками — людьми, ради общения с которыми ученики и родители готовы платить. Большинство превращается в смотрителей: следят за дисциплиной, проводят контрольные, заполняют отчёты. Престиж и заработок массового учителя, и без того невысокие, продолжат падать.
Бюрократия
Образовательная бюрократия — министерства, управления, методисты, системы отчётности — живёт не результатом образования, а его формой. Поэтому «ускоряющаяся замена» действует на неё иначе, чем на остальных: бюрократия не боится, что её заменят, потому что её работа никогда не состояла в производстве результата.
«Прилежание обесценено» и «только под принуждением» бьют по главному инструменту бюрократии — по экзаменам и стандартам. Экзамены и есть то самое внешнее принуждение, без которого большинство не учится. Если их можно сдать с моделью, они теряют смысл. Реакция будет зеркальной реакции педагогов: ужесточение контроля, глушилки, видеонаблюдение, изоляция экзаменуемых. Бюрократия будет защищать не знания, а измеримость.
Параллельно появится «внедрение ИИ в образование» как отчётный показатель — курсы повышения квалификации, методички, рейтинги школ по «цифровизации». Реформа будет проходить на бумаге.
И отдельный парадокс: сама бюрократия первой начнёт пользоваться моделями — для отчётов, планов, методических материалов. Документы станет производить проще, а значит, их станет больше. Нагрузка на учителя по бумагам не уменьшится, а вырастет.
Государство
Государству от образования всегда нужны были несколько вещей: работники для экономики, солдаты, лояльные граждане и социальная стабильность. Цели самого государства при этом могут быть разными — к этому мы тоже вернёмся. «Ускоряющаяся замена» меняет вес этих задач.
Если модели повышают производительность в разы и заменяют людей, массовой экономике нужно меньше подготовленных работников. Функция «подготовки кадров» у массового образования ослабевает. Зато остаются и усиливаются другие функции: воспитание лояльности, социализация и — что редко говорят вслух — занятость молодёжи. Школа и вуз, которые держат молодых людей вне рынка труда до 22–25 лет, становятся инструментом борьбы с безработицей. Вполне возможно удлинение сроков обучения при снижении его содержания.
Для государства у «чужой отдачи» есть неочевидное следствие. Отдачу от образования получает именно оно — но вместе с отдачей оно забрало у семьи и обязанность. Раз выучившиеся дети больше не содержат родителей, старость оплачивает государство, и перестать платить пенсии оно уже не может. При старении населения это бремя растёт, и в бюджете школа начинает конкурировать с пенсиями — а пенсионеры голосуют, дети нет. Роботизация может эту проблему и снять, если пенсии начнут платить из налогов с роботизированных компаний, а не с работающих людей, — но это ещё одна причина, по которой государству всё меньше нужно массово образованное население. Сами же вложения в массовое образование не дают быстрой видимой отдачи. При сокращении потребности в работниках это прямой повод экономить на массовом образовании и концентрировать ресурсы на отборе и выращивании небольшой элиты — тех, кто будет создавать и контролировать сами модели.
«Досуг вместо развития» приводит к самому важному сдвигу. Монополия на знание, которая раньше принадлежала школе, науке и церкви, переходит к модели. Для большинства граждан модель становится главным собеседником и главным учителем.
Стоит объяснить, почему это так важно. Школьный учебник открывают только на уроке и над домашним заданием. Модель с человеком всегда: она объясняет задачу, отвечает на вопросы о здоровье, деньгах, истории и политике, помогает написать письмо и решить, как поступить. Для ребёнка она — первый, кто объясняет ему мир. И, в отличие от учебника, она разговаривает: ей доверяют как собеседнику, а не как казённому тексту.
Государство не может этого не заметить. До сих пор оно влияло на то, чему учатся люди, через программы, учебники, подготовку учителей и экзамены. Это медленный и заметный путь. Учебник — публичный документ: его видят все, о нём можно спорить. А между учебником и ребёнком стоит учитель, который может что-то добавить от себя. С моделью всё иначе. Она отвечает каждому отдельно, и никто не видит, что именно она сказала другому. Её можно изменить одним обновлением — и этого никто не заметит. Ей даже не нужно лгать: достаточно расставить акценты — на какие вопросы отвечать подробно, какие обходить, какие примеры приводить и каким тоном. И между государством и ребёнком больше нет человека.
Отсюда стремление к «суверенным» моделям, к требованиям о «правильных» ответах, к регулированию того, что модель может и не может говорить, к допуску в школы только проверенных моделей. Учебные программы останутся, но главные решения о том, чему учатся люди, будут приниматься не в министерстве образования, а там, где модели обучают и где для них пишут правила. И участвует в этом не только государство: у модели есть владелец, и его интересы совпадают с интересами государства не всегда.
Борьба за образование смещается из школы в модель. Кто контролирует модель — тот контролирует, чему учатся люди.
У этого сдвига есть и обратная сторона. Единственная защита человека от модели, которая расставляет акценты за него, — тот самый навык спорить с моделью, о котором шла речь в разделе о детях. Раньше это был вопрос качества образования. Теперь это вопрос независимости мышления.
Бизнес
Бизнес — единственная группа, для которой «отдача сейчас» всегда была не проблемой, а основой работы. Навыкам, которые приносят деньги прямо сейчас, люди учатся сами и охотно — и бизнес давно учит им сам, не дожидаясь школы и вуза.
Бизнес — один из получателей «чужой отдачи»: он берёт на работу людей, образование которых оплатили семья и государство. Пока это так, у него мало причин вкладываться в образование самому.
Утверждение «прилежание обесценено» обесценивает и диплом как сигнал. Если знания доступны всем одинаково, диплом больше не говорит работодателю, что человек что-то знает. Работодатель будет смотреть на тестовые задания, портфолио, рекомендации и результаты испытательного срока. Значение вуза как фильтра уменьшится, значение вуза как источника знакомств — нет.
«Ускоряющаяся замена» создаёт для бизнеса проблему, которую он пока не осознаёт. Модели в первую очередь заменяют начинающих специалистов — джуниоров, стажёров, ассистентов. Сегодня это выгодно. Но опытный специалист вырастает только из начинающего. Если лестницу ученичества убрать, через 10–15 лет неоткуда будет взять тех, кто проверяет работу моделей и принимает решения. Бизнес, скорее всего, придёт к этому поздно и не везде — к этому мы вернёмся в сценариях.
Утверждение «специалист — не педагог» здесь проявляется в другой форме: компании, которые продают обучение — EdTech, — получают огромный рынок ИИ-репетиторов. Но их интерес — удержание пользователя, а не его развитие. А если вспомнить «досуг вместо развития», есть серьёзный риск, что образовательные модели будут устроены так же, как социальные сети: вовлекать, а не учить.
Если свести всё вместе, видно, что интересы групп расходятся. Дети и большинство родителей теряют мотив учиться. Педагоги и бюрократия защищают форму. Государство переносит внимание из школы в модель. Бизнес выигрывает сейчас и создаёт себе проблему на будущее. Дальше попробуем понять, к каким сценариям приводят эти расхождения.
Сценарии
Теперь построим сценарии. Будем исходить из того, что образование меняется не само по себе, а когда кто-то принимает на себя заботу о нём волевым решением, потому что видит в этом выгоду. Значит, сначала нужно понять, кто вообще способен принять такое решение.
И ещё одно допущение. Примем как рабочую гипотезу, что темпы роботизации сейчас недооцениваются: модели и роботы будут заменять людей быстрее, чем принято думать, причём не только в офисе, но и в ручном труде. Одно из следствий — большинство людей просто не будет успевать принимать решения об обучении. Пока семья решает, чему учить ребёнка, профессия, под которую она решала, уже меняется.
Дети сразу выпадают. Они не принимают решений об образовании, решения принимают за них. Бюрократия тоже выпадает: у неё нет собственной цели, кроме сохранения формы, и она не берёт на себя заботу, а только исполняет чужую, искажая её по дороге. Педагоги массовой школы выпадают отчасти: у них нет ни ресурсов, ни независимости. Но то меньшинство педагогов, о котором шла речь выше, — наставники, ради которых готовы платить, — способно действовать, хотя и не в одиночку: ему всегда нужен тот, кто платит.
Остаются три самостоятельных участника — государство, бизнес и родители — и один участник, который действует только в союзе, — педагоги-наставники. Бизнес при этом стоит разделить на два: бизнес как работодатель, которому нужны работники, и бизнес как продавец, которому нужны покупатели обучения. Интересы у них разные.
Рис. 3. Кто может взять на себя заботу об образовании
«Инерция»: нулевой сценарий
Прежде чем говорить о волевых решениях, нужно описать, что будет без них. Никто не берёт заботу на себя. Массовая школа продолжает существовать по инерции, финансируется по остаточному принципу и окончательно превращается в место, где дети находятся под присмотром. Педагоги и бюрократия защищают форму. Мотивированное меньшинство учится само, с моделью. Большинство пользуется моделью для развлечения.
Это сценарий по умолчанию. При нашей рабочей гипотезе он ещё и самый вероятный для большинства: кто не успевает принять решение, получает то, что задано по умолчанию. Все остальные сценарии начинаются тогда, когда кто-то решает, что нулевой сценарий ему невыгоден.
«Государственный тьютор»: государство
Выгода. Общая для любого государства выгода — контроль. Государство видит, что монополия на знание переходит к модели, и понимает, что тот, кто контролирует модель, контролирует, чему учатся граждане. Остальное зависит от того, какую цель преследует элита государства: расширение влияния, сохранение статуса или жизнь за счёт ренты. Одной нужны отбор талантов и идеология, другой — занятость молодёжи и спокойствие, третьей — только спокойствие. Подробнее об этом — при разборе мозаики по странам.
Как это выглядит. Государственная модель-тьютор становится единым учителем для всех. Школа перестаёт быть местом передачи знаний и становится местом социализации, воспитания, спорта и дисциплины. Экзамены проводятся в изолированных центрах. Талантливых отбирают рано и отправляют в специальные школы — по образцу советских физматшкол и олимпиадной системы.
Сильная сторона — масштаб. Только государство может дать одинакового учителя ребёнку из столицы и ребёнку из деревни. В этом сценарии модель действительно может сократить разрыв между бедными и богатыми — если государство этого хочет, а хочет оно этого не всегда.
Слабое место — исполнитель. Государство действует через бюрократию, а бюрократия, как мы видели, защищает измеримость, а не знания. Внешнее принуждение сохранится, но смысла в нём будет всё меньше. Кроме того, модель, которой запрещено отвечать на часть вопросов, — плохой учитель. Скорее всего, элитная ветка будет работать хорошо, а массовая — застаиваться.
«Ученичество»: бизнес как работодатель
Выгода. Модели в первую очередь заменяют начинающих специалистов. Опытный специалист вырастает из начинающего за 5–10 лет, поэтому нехватка опытных проявится примерно с такой же задержкой — когда нынешние опытные начнут уходить, а смены снизу не окажется. Но при нашей рабочей гипотезе за те же годы модели дорастут и до уровня опытных. Поэтому бизнес почувствует нехватку не везде, а только там, где нужен человек, который подписывает и отвечает: проверка, принятие решений, юридическая и профессиональная ответственность. Там и появится выгода растить людей самому.
Как это выглядит. Корпоративные школы и академии. Раннее ученичество с 14–16 лет, оплачиваемое. Связка «мастер — подмастерье», где модель объясняет, а мастер учит делать. По сути — возвращение цехового ученичества и заводских училищ на новом уровне.
Сильная сторона. Это единственный сценарий, в котором «учиться не хотят», «только под принуждением» и «отдача сейчас» работают на образование, а не против него. Подросток, который не хочет учиться абстрактному предмету, охотно учится навыку, который приносит деньги и статус прямо сейчас. Принуждать почти не нужно.
Слабое место. Бизнес учит узко, под свои задачи. Фундаментальные знания ему не нужны. Горизонт бизнеса — квартал или год, а профессии меняются всё быстрее. Человек, выученный под одну компанию, привязан к ней, а если компания закроется — не нужен никому. А при быстрой роботизации ученичество под конкретную профессию становится ставкой: профессия может исчезнуть раньше, чем ученик станет мастером.
Есть и более глубокая проблема. Обучать невыгодно отдельной компании: она вкладывается в ученика, а готового специалиста переманивает конкурент. Исторически поэтому ученичество держалось либо на цехах, либо на государстве. В чистом виде этот сценарий маловероятен и доступен только крупному бизнесу — реалистичнее его союз с государством, то есть «кадровый заказ».
«Семья и община»: родители
Выгода. Статус семьи, безопасность ребёнка и, прежде всего, тревога: родители не доверяют «инерции» и не понимают, к чему готовить детей.
Как это выглядит. Семейное обучение с моделью. Родительские кооперативы. Обучение внутри общин — религиозных, национальных, профессиональных. Это очень старая форма: до массовой школы большинство детей учились именно так.
Слабое место. Для этого нужны время и деньги одновременно. «Ускоряющаяся замена» играет здесь злую шутку: родитель, которого заменила модель, получает время, но теряет деньги; родитель, который сохранил высокооплачиваемую работу, имеет деньги, но не имеет времени. Кроме того, «специалист — не педагог», а родитель — тем более. Итог — резкое расслоение, а общины рискуют замкнуться и воспроизводить только собственные ценности.
«Кадровый заказ»: государство и бизнес
Выгода. Государство получает кадры и экономический рост, бизнес — подготовленных работников, частично за чужой счёт.
Как это выглядит. Дуальная система, как в Германии, где ученик часть времени учится, а часть работает на предприятии. Целевое обучение. Крупные государственные компании со своими школами и вузами. Ранняя профориентация и «траектории», выбранные чуть ли не с начальной школы.
Это, вероятно, самый естественный сценарий для индустриальных стран — у него есть история и готовые институты. Он же снимает проблему переманивания, которая мешает «ученичеству»: если обучение оплачивается сообща, вкладываться в учеников перестаёт быть невыгодно.
Слабое место — планирование. Чтобы готовить кадры, нужно знать, какие кадры понадобятся через 10–15 лет. «Ускоряющаяся замена» делает такой прогноз почти невозможным, а при быстрой роботизации — невозможным в принципе. Ошибка обходится дорого: целое поколение со специальностью, которая исчезла к моменту выпуска. К этому добавляется лоббизм — крупные компании будут добиваться, чтобы государство готовило кадры именно для них.
«Микрошкола»: родители и педагоги-наставники
Выгода. Родители получают качество, которого нет в массовой школе. Наставники — доход, независимость и статус, которых у них нет в массовой школе («специалист — не педагог» в этом сценарии работает в их пользу: ценится именно педагог).
Как это выглядит. Микрошколы на 10–20 детей. Наставник плюс модель-тьютор. Модель берёт на себя объяснение и бесконечное терпение, человек — мотивацию, мягкое принуждение и воспитание. Это возвращение гувернёров и домашних учителей, только один наставник теперь может вести не одного ребёнка, а группу.
Сильная сторона. По качеству результата это, вероятно, лучший из сценариев: разделение труда между моделью и человеком здесь самое естественное.
Слабое место — масштаб. Хороших педагогов мало, и модели не сделают их больше. Это дорого. Сценарий неизбежно остаётся элитарным, хотя элита здесь может быть не только денежной, но и культурной — например, кооператив учителей и инженеров, которые учат детей друг друга.
«Подписка»: бизнес как продавец и родители
Выгода. Прибыль для бизнеса, ощущение, что ребёнок учится, — для родителей.
Как это выглядит. Подписка на модель-репетитора. Онлайн-школы. Приложения, которые обещают «подтянуть математику за месяц». Это дёшево и массово, и для большой части среднего класса может стать фактической заменой школы — или, точнее, надстройкой над школой-камерой хранения.
Слабое место — «досуг вместо развития». Продукт будет оптимизироваться под то, за что платят, а платят за вовлечённость и за ощущение прогресса, а не за знания. Ребёнок будет проводить в приложении много времени и получать много значков. Чему он при этом научится — вопрос открытый. Это тот же риск, что уже реализовался в социальных сетях.
«Сертификат»: государство и родители
Выгода. Государство снимает с себя ответственность и экономит. Родители получают выбор.
Как это выглядит. Образовательный сертификат: деньги следуют за ребёнком, а родители сами выбирают, куда их отдать — в государственную школу, микрошколу, корпоративную академию, онлайн-сервис или на семейное обучение. По сути, государство превращает остальные сценарии в рынок.
Слабое место. Родители выбирают так, как подсказывают «учиться не хотят» и «досуг вместо развития»: то, что легче, приятнее и лучше продаётся. Чтобы этого избежать, государству придётся проверять качество, а проверять будет бюрократия — и мы возвращаемся к слабостям сценария «государственный тьютор».
Рис. 4. Сценарии: кто действует, что получает, слабое место
Если сравнить сценарии, видна одна общая черта. Каждый участник, принимая на себя заботу об образовании, видит выгоду в своём продукте. Государству нужен лояльный гражданин и управляемая элита. Работодателю — работник. Продавцу — покупатель. Родителям — благополучие и статус собственного ребёнка. Наставнику — ученик, за которого платят. Ни у одного из них «образованный человек» не является целью сам по себе.
Вторая черта: почти каждый волевой сценарий охватывает меньшинство. Массово работают только «государственный тьютор» и «подписка», и оба держатся не на желании учиться, а на принуждении или вовлечённости. Значит, скорее всего, мы получим не один сценарий, а мозаику: разные слои общества окажутся в разных сценариях одновременно, а большинство останется в «инерции». О том, как может выглядеть такая мозаика и где проходят её границы, — дальше.
Мозаика сценариев
Итак, вместо одного сценария мы, скорее всего, получим мозаику. Чтобы понять, как она будет устроена, нужно ответить на два вопроса: что определяет, в какой сценарий попадёт конкретная семья, и где пройдут границы между частями мозаики.
Что определяет место в мозаике
Первое и очевидное — деньги. Но одних денег недостаточно. Как мы видели в сценарии «семья и община», нужны ещё время родителей и их понимание того, чему учить. Назовём это культурным капиталом. Деньги и культурный капитал часто совпадают, но не всегда — и именно там, где они расходятся, возникают самые интересные части мозаики.
Второе — профессия родителей, а точнее, насколько её затрагивает «ускоряющаяся замена». Семья, где родители заняты в профессии, которая автоматизируется, живёт в тревоге и ищет гарантий. Семья, где родители заняты в профессии, которую модели пока не трогают, может себе позволить ждать. Правда, при нашей рабочей гипотезе таких профессий почти не останется — разница будет лишь в том, когда тревога придёт.
Третье — место жительства. В крупном городе есть из чего выбирать. В малом городе или деревне выбора нет: там будет то, что даст государство или крупный местный работодатель.
Четвёртое — само государство. Какой сценарий станет основным, зависит от двух вещей: какую роль государство привыкло играть и какую цель преследует его элита. К этому вернёмся ниже.
Слои
Если сложить эти факторы, получится примерно такая картина.
Верхний слой — те, у кого есть и деньги, и власть. Их дети окажутся в сценарии «микрошкола»: наставники, небольшие школы, живое общение, ограничение гаджетов. К этому добавится элитная ветка «государственного тьютора», если дети власти будут учиться там же, где отобранные таланты. Цель — воспроизводство статуса. Образование здесь окончательно станет тем, чем было до массовой школы, — сословным признаком.
Культурный слой — учёные, инженеры, врачи, сильные педагоги. Денег на дорогих наставников у них нет, но они сами могут быть наставниками. Это естественная среда для кооперативов, где сходятся «семья и община» и «микрошкола»: родители учат детей друг друга. Кроме того, именно отсюда в основном будут отбираться таланты в государственную элитную ветку. Этот слой, скорее всего, окажется главным поставщиком тех, кто поднимается благодаря способностям, а не происхождению.
Средний класс — офисные профессии: менеджеры, бухгалтеры, юристы, специалисты поддержки, начинающие программисты. По этому слою «ускоряющаяся замена» бьёт сильнее всего, потому что именно их работу модели осваивают первой. Деньги на подписку у них есть, на наставника — нет. Поэтому их основной сценарий — «инерция» с надстройкой из «подписки»: обычная школа плюс приложения и онлайн-курсы. Вторая стратегия — поиск гарантий через «кадровый заказ»: целевое обучение, «надёжная» специальность. Это самый уязвимый слой мозаики: он больше всех тревожится, больше всех платит за обещания и меньше всех получает.
Рабочий слой и промышленные города — здесь основными станут «ученичество» и «кадровый заказ»: заводские академии, ученичество, целевое обучение. Ещё недавно можно было бы сказать, что у этого слоя есть преимущество: ручной и технический труд автоматизируется медленнее офисного. Но если темпы роботизации недооценены, это преимущество временное. Ученичество под конкретную профессию становится ставкой: профессия может исчезнуть раньше, чем ученик станет мастером. Лестница у ребёнка из рабочей семьи будет понятнее, чем у ребёнка из офисной, но короче.
Бедные, малые города, сельская местность — здесь всё зависит от государства. Если государство возьмётся за «государственного тьютора» всерьёз и с целью развития, модель-репетитор окажется лучшим учителем, который когда-либо был у этих детей. Если нет — «инерция» в чистом виде.
Отдельно стоят общины — религиозные, национальные, идейные. Для них «семья и община» — естественная форма, и многие из них им уже пользуются. Можно ожидать, что они будут расти: в мире, где массовая школа теряет смысл, община, которая знает, чему и зачем учит детей, становится привлекательной. Цена — замкнутость.
Рис. 5. Мозаика: основной сценарий каждого слоя
Границы
Между слоями пройдут границы. Важно понять, где именно и насколько их можно пересечь.
Главная новая граница — между теми, у кого есть живой наставник, и теми, у кого есть только модель. Здесь происходит переворот. Веками богатые отличались доступом к знаниям: книги, библиотеки, учителя. Теперь знания доступны всем. Роскошью становится человеческое внимание. Ребёнок из верхнего слоя получает взрослого, который им занимается. Ребёнок из нижнего — модель, которая отвечает на вопросы, но не может заставить их задавать.
Вторая граница — момент отбора. В «государственном тьюторе», «ученичестве» и «кадровом заказе» человек попадает в «хорошую» ветку через отбор — олимпиаду, экзамен, приём в корпоративную академию. Чем ценнее ветка, тем раньше будут отбирать и тем решительнее будет этот момент. Тот, кто раскрывается поздно, рискует остаться за бортом навсегда.
Третья граница — между принуждением и вовлечённостью. По одну сторону — «государственный тьютор», где учат по обязанности. По другую — «подписка», где учат, чтобы удержать. Ни то, ни другое не опирается на желание учиться, но дети вырастут очень разными: одни привыкнут подчиняться, другие — потреблять.
Лифты
Есть ли способ перейти из нижней части мозаики в верхнюю? Можно назвать три лифта.
Первый — государственный отбор талантов. Он работает, но только для тех, кто раскрылся рано и оказался в поле зрения.
Второй — корпоративное ученичество. Он работает надёжно, но поднимает только до определённого уровня, привязывает к работодателю и при быстрой роботизации может оборваться вместе с профессией.
Третий лифт — новый, и с него начиналась эта статья. Мотивированный человек может выучить с моделью почти что угодно, даже на необитаемом острове. Но здесь его ждёт неприятное открытие. Знания он получит, а признание — нет. Диплом обесценен, а то, что заменяет диплом, — рекомендации, связи, место в отборе — находится как раз по ту сторону границы. Этот лифт поднимает знания, но не статус. Самоучка будет знать много, но доказывать это ему придётся гораздо дольше, чем выпускнику наставника.
Но у этого лифта есть и преимущество, которое растёт вместе со скоростью перемен. Если не успевают ни семьи, ни школы, ни корпоративные программы, успевает только тот, кто учится сам и непрерывно. Чем быстрее меняется мир, тем ценнее самоучка — и тем болезненнее для него то, что признание отстаёт от знаний.
Рис. 6. Границы и лифты
Мозаика по странам
Та же мозаика будет выглядеть по-разному в разных странах. Здесь нужно различать две вещи: как государство привыкло действовать и зачем оно это делает.
Первая ось — привычная роль государства.
Там, где государство сильное и вертикальное, оно будет действовать через «государственного тьютора» и «кадровый заказ»: государственные модели, единые стандарты, ранний отбор, кадровое планирование.
Там, где решения привыкли отдавать рынку, — через «подписку» и «сертификат»: сертификаты, частные сервисы, огромное разнообразие и огромное неравенство.
Там, где есть традиция договорённостей между государством, бизнесом и профсоюзами, — через «кадровый заказ» в форме дуальной системы.
Вторая ось — цель элиты. Она важнее, чем кажется. Прусская модель работала потому, что сила государства зависела от способностей массы людей: нужны были грамотные солдаты и рабочие. Роботизация рвёт эту связь при любой цели. Разница между государствами в том, что каждое из них сделает с массой, когда она перестанет быть нужна.
Государство, которое стремится расширять влияние, будет щедро вкладываться в элитную ветку — науку, разработку моделей, отбор талантов. Массу оно будет удерживать идеологией, на случай мобилизации. А свою модель будет продавать за рубеж: модель, которая учит детей в других странах на твоём языке и с твоими ценностями, — инструмент влияния того же рода, каким раньше были язык, книги и университеты.
Государство, которое стремится сохранить статус, будет держаться за массовую школу как за место, где молодёжь занята и не протестует. Оно будет удлинять сроки обучения, контролировать, что говорит модель, а реформы проводить медленно и на бумаге. Для него «инерция» — не провал, а приемлемый результат.
Государство, элита которого живёт за счёт ренты, — самый тревожный случай. Пока рента собиралась в виде налогов с работающего населения, элите нужно было, чтобы население работало и, значит, чему-то училось. Если основная часть налогов будет поступать от роботизированных компаний, а не от людей, эта зависимость исчезает. Образованное население для такой элиты становится не ресурсом, а угрозой: образованные люди требуют участия в решениях. Стимул вкладываться в массовое образование падает почти до нуля. Остаётся старая формула «хлеба и зрелищ», только зрелищем теперь становится модель, и «досуг вместо развития» работает здесь на элиту.
Две оси комбинируются. Вертикальное государство может преследовать любую из трёх целей, рыночное — тоже. Привычная роль определяет, как государство будет действовать, а цель элиты — зачем и сколько оно готово вкладывать. Поэтому два внешне похожих государства, с одинаковыми государственными моделями и едиными стандартами, могут учить своих детей совершенно разному.
Рис. 7. Две оси: привычная роль государства и цель элиты
И отдельно — страны, у которых нет собственных моделей. Главным учителем их детей станет модель, сделанная в другой стране, на другом языке и с другими ценностями. Монополия на знание, которая переходит к модели, переходит тогда за границу. Для государства, стремящегося к влиянию, это возможность. Для государства без своих моделей — потеря, которую оно может даже не заметить.
Как мозаика будет складываться во времени
Мозаика не возникнет сразу. Можно ожидать примерно такой последовательности.
Сначала — «инерция» почти везде. Верхний слой уже уходит в «микрошколы», рынок «подписок» растёт, остальные ждут.
Затем первым проснётся государство — потому что вопрос контроля над моделью касается его напрямую и быстро. Появятся «суверенные» модели и попытки «государственного тьютора».
Бизнес проснётся позже и не везде. Нехватка опытных людей проявится тогда, когда нынешние опытные начнут уходить, а смены снизу не будет, — то есть примерно через тот срок, за который начинающий становится опытным. Но за это время модели дорастут и до опытного уровня, поэтому бизнес займётся обучением только там, где без отвечающего человека не обойтись, и скорее в союзе с государством («кадровый заказ»), чем в одиночку.
И в итоге мозаика застынет в форме, похожей на сословную. Застынут, правда, только границы — кто имеет доступ к наставнику, а кто только к модели. Содержание обучения внутри каждой части будет меняться быстрее, чем люди успевают принимать решения. Большинство и не будет их принимать: оно получит то, что задано по умолчанию.
Власть умолчания
Последняя мысль требует пояснения, потому что речь идёт о власти особого рода.
Что такое вариант по умолчанию в образовании? Это школа, к которой ребёнок приписан по адресу. Модель, которая уже стоит на телефоне, когда его покупают. Приложение, которое открывается, когда ребёнок просит помочь с домашним заданием. Ответ, который модель даёт, если её не переспросить. Настройки: сколько времени ребёнок проводит в приложении, что ему предлагают дальше, какие уведомления приходят. Профиль класса, в который ребёнка запишут, если родители не выберут другой. Каждое из этих решений кто-то уже принял, и формально каждое можно изменить.
Но меняют их немногие. Это одно из самых надёжных наблюдений поведенческой экономики. В Германии, где согласие на посмертное донорство органов нужно дать, его дают немногие; в соседней Австрии, где нужно отказаться, согласны почти все. Когда в Великобритании работников стали автоматически записывать в пенсионные программы, оставив право выйти, участие резко выросло. Люди не за и не против — они просто не меняют то, что уже выбрано за них. А при нашей рабочей гипотезе решений становится всё больше, а времени на них всё меньше. Вариант по умолчанию перестаёт быть одним из вариантов: для большинства он и есть решение.
Этим власть умолчания отличается от привычной. Чтобы учить всех одному, государству раньше были нужны законы, обязательное посещение, единая программа и экзамены — то есть принуждение, против которого можно протестовать. Власти умолчания принуждение не нужно. Никого не заставляют, у каждого есть выбор, и выбирать никто не мешает. Пользуется им меньшинство — мотивированные и родители, у которых есть время. Свобода формально сохраняется, а результат определён заранее. И спорить здесь не с кем: нет запрета, который можно отменить.
Кто будет задавать умолчания? Там, где государство привыкло действовать вертикально, — государство: школа по адресу, государственная модель, список моделей, допущенных в школы. Там, где решения отдают рынку, — платформы: производитель телефона, магазин приложений, компания, которой принадлежит модель. Чаще всего — оба сразу, и между ними пойдёт борьба за то, чьё умолчание окажется первым. Это та же борьба за модель, о которой шла речь в разделе о государстве, только шире: речь не только о том, что модель говорит, но и о том, какая модель, когда и как долго.
Большинство не выбирает — оно получает то, что задано по умолчанию. Поэтому главная власть в мозаике достанется тому, кто задаёт вариант по умолчанию, — государству или платформе.
Отсюда и то, как застынет мозаика. Её границы будут держаться не на законе, как сословные границы прошлого, а на умолчаниях. Пересекает границу тот, кто умолчание меняет: сам выбирает модель, сам её настраивает, сам решает, чему и у кого учиться. И для ребёнка первым, кто может это сделать, оказывается родитель.
Возвращение к доиндустриальной форме
Здесь стоит вспомнить, откуда вообще взялась массовая школа. Она появилась в индустриальную эпоху, потому что государству и промышленности понадобились массово грамотные работники и солдаты. Всеобщее образование было не подарком, а заказом.
«Ускоряющаяся замена» снимает этот заказ. Если массовая экономика больше не нуждается в массово подготовленных работниках, исчезает причина, по которой массовая школа возникла. И мозаика, которую мы описали, очень похожа на то, что было до неё: образование элиты у наставников, ремесленное ученичество у мастеров, общинное обучение — и большинство, которое формально учится, а по сути находится под присмотром.
Рис. 8. От наставников и ремесленного ученичества — через массовую школу индустриальной эпохи — к мозаике, где у каждого есть модель
Для государства, элита которого живёт рентой, такое возвращение может быть не просто следствием, а сознательной политикой. Масса не учится не потому, что о ней забыли, а потому, что её образование стало невыгодно.
Но есть одно принципиальное отличие. До массовой школы у простого человека не было доступа к знанию. Теперь у него есть модель — учитель, о котором не могли мечтать даже аристократы. Используют ли его? Утверждения «учиться не хотят» и «досуг вместо развития» говорят, что большинство — нет. Но меньшинство, которое будет, — новое явление, которого в истории не было. И если не успевают ни семьи, ни школы, ни государство, то единственный, кто успевает, — тот, кто учится сам и непрерывно. Что с ним произойдёт и сможет ли оно пройти через границы мозаики — пожалуй, главный открытый вопрос всей этой картины. Ему посвящена вторая часть.