Конец монополии. Часть 2. Меньшинство, большинство и начальная школа

20 октября 2026

Это вторая часть статьи. В первой мы взяли восемь утверждений об образовании в эпоху больших языковых моделей и посмотрели, как они влияют на шесть групп — детей, родителей, педагогов, бюрократию, государство и бизнес. Затем построили сценарии, в которых кто-то из участников берёт на себя заботу об образовании, потому что видит в этом выгоду. И пришли к выводу, что вместо одного сценария получится мозаика: разные слои общества окажутся в разных сценариях, а большинство — в «инерции», где никто ничего не решает. Главная граница этой мозаики проходит между теми, у кого есть живой наставник, и теми, у кого есть только модель.

Напомним утверждения и их короткие названия:

• «Прилежание обесценено». LLM обнулили разницу между двумя людьми с одинаковым уровнем интеллекта, один из которых прилежно учился, а другой брал знания «по верхам».
• «Учиться не хотят». Большинство людей учиться не любят и не хотят.
• «Только под принуждением». Для большинства людей абстрактный предмет изучения можно выучить только при внешнем принуждении.
• «Отдача сейчас». Легко и естественно приобретаются только навыки, которые ведут к заработку, повышению соц. статуса или власти прямо сейчас, а не через 10–15 лет.
• «Чужая отдача». Даже хорошее массовое образование детей на данном уровне развития общества не ведёт автоматически к повышению благосостояния родителей в старости.
• «Специалист — не педагог». Хороший специалист не обязательно будет хорошим педагогом.
• «Досуг вместо развития». Подавляющее число людей использует доступ к информации для досуга и развлечения, а не развития.
• «Ускоряющаяся замена». LLM позволяют повысить производительность большого количества профессий в разы, а в некоторых случаях заменить человека полностью. И явно видна тенденция к ускорению этого процесса.

И сценарии:

• «Инерция» — никто не берёт заботу на себя; школа существует сама собой и становится местом присмотра.
• «Государственный тьютор» — государство: государственная модель-тьютор, школа как место воспитания, отбор элиты.
• «Ученичество» — бизнес как работодатель: обучение при предприятиях.
• «Семья и община» — родители: семейное и общинное обучение.
• «Кадровый заказ» — государство и бизнес: дуальная система, целевое обучение.
• «Микрошкола» — родители и педагоги-наставники: малые группы с наставником и моделью.
• «Подписка» — бизнес как продавец и родители: модели-репетиторы и приложения.
• «Сертификат» — государство и родители: деньги следуют за ребёнком.

Рис. 1. Сценарии — справка из первой части

Рабочая гипотеза, которой мы держимся: темпы роботизации сейчас недооцениваются, и большинство людей не будет успевать принимать решения об обучении.

Первая часть закончилась открытым вопросом: что станет с мотивированным меньшинством — теми, кто будет учиться с моделью сам, — и сможет ли оно пройти через границы мозаики. С него начинается вторая часть.

Судьба мотивированного меньшинства

Начнём с того, кто эти люди. Мотивированное меньшинство — это не обязательно самые способные. Это те, кому интересно, кто хочет вырваться или кто одержим своей темой. Раньше главным дефицитом было знание, и мотивированный человек упирался в отсутствие книг, учителей и доступа. Теперь знание доступно всем, и единственным дефицитом становится сама мотивация.

Откуда она берётся, до конца не знает никто. Но известно, что многое закладывается в раннем детстве и почти всегда связано с конкретным взрослым рядом — родителем, учителем, наставником, на которого хочется быть похожим. Значит, мотивированное меньшинство распределено по мозаике неравномерно. Его больше там, где у ребёнка есть такой взрослый, — в верхнем и культурном слоях. Но оно есть везде, и именно для выходцев из нижних слоёв модель впервые открывает дверь, которой раньше не было.

Что может произойти с этими людьми? Можно выделить несколько судеб.

Перехват

Мотивированное меньшинство — самый ценный ресурс в мире, где модели заменяют обычный труд. Поэтому за ним начнётся охота. Государство захочет забрать его в свою элитную ветку. Бизнес — нанять как можно раньше. Другие государства — переманить.

И здесь появляется участник, которого раньше не было, — владелец модели.

Стоит объяснить, почему его взгляд сильнее любого прежнего. Олимпиада и экзамен видят ребёнка один день и только результат. Учитель видит тридцать детей по нескольку часов в неделю — и в основном то, что они готовы показать. Модель видит каждого ребёнка каждый день, годами, по всем предметам и в любое время суток, в том числе то, что он не показывает никому. И видит она не ответы, а путь к ним: кто задаёт глубокие вопросы, кто возвращается к теме неделями, кто после ошибки пробует снова, кто сам уходит за пределы программы, кто быстро растёт. По сути, это экзамен, который идёт непрерывно и о котором ребёнок не знает. О таком поиске талантов не могли мечтать ни олимпиадные комиссии, ни кадровые службы.

Значит, первым доступом к мотивированному меньшинству будет обладать владелец модели — компания или государство. Не школа и не родители: они часто знают о ребёнке меньше, чем модель, с которой он разговаривает.

Что владелец сможет с этим сделать? Государство с собственной моделью сможет вести отбор в элитную ветку незаметно и задолго до любых экзаменов. Компания — предложить способному подростку стипендию, стажировку или доступ к лучшим инструментам раньше, чем его заметит кто-то ещё. А сама модель сможет подталкивать: предлагать темы, программы, университеты, страны. Вербовка перестаёт быть событием и становится фоном разговора.

Для страны без собственной модели это означает, что её лучших детей первым увидит кто-то другой. Утечка мозгов начнётся не в двадцать два года с эмиграции, а в двенадцать — с переписки. В первой части мы говорили, что модель, которая учит детей в других странах, — инструмент влияния. Теперь видна и другая сторона: экспорт модели — это ещё и импорт талантов.

Тот, кто владеет моделью, первым видит таланты. Отбор становится незаметным: ребёнок годами сдаёт экзамен, о котором не знает.

У незаметного отбора есть и тёмная сторона. Модель может ошибаться, а её оценка может закрепиться слишком рано, и поздно раскрывающимся детям, которым и так грозит остаться за бортом, станет ещё труднее. Если незаметен отбор, незаметен и отказ: тот, кого не отметили, даже не узнает, что проиграл. Поэтому данные о том, как учатся дети, станут одним из самых ценных ресурсов, а законы об этих данных — законами о талантах.

Признание

Как мы уже видели, самоучка получает знания, но не статус. Диплом обесценен, а то, что его заменяет, — связи, рекомендации, место в отборе — находится по ту сторону границы.

Поэтому вокруг мотивированного меньшинства будут возникать новые формы признания: открытые проекты, соревнования, публичные результаты, работа, которую можно показать. Возможно, появится и признание через саму модель — когда модель подтверждает, что человек действительно знает предмет. Но тут возникает тот же вопрос, что и с поиском талантов. Тот, кто выдаёт признание, управляет лифтом. Если подтверждение знаний будет выдавать модель, то владелец модели решает, кто поднимется, — тот же, кто первым этого человека заметил. Раньше находили талант и признавали его разные люди: учитель замечал, комиссия проверяла, университет выдавал диплом. Теперь всё это может оказаться в одних руках.

Изоляция

У самоучки есть враг, о котором редко говорят, — одиночество. Мотивация без среды выгорает. Человек, которому не с кем говорить о своём деле, кроме модели, рано или поздно теряет интерес или начинает думать, что занимается чем-то бессмысленным.

Поэтому мотивированное меньшинство будет искать себе подобных и объединяться — в сообщества по интересам, кружки, клубы, открытые проекты. Это горизонтальные цеха, в которых нет мастера, но есть равные. Такие сообщества могут стать одной из самых важных частей мозаики, хотя ни один из участников, о которых мы говорили, не будет их строить специально.

И ещё одна опасность. Если миллионы людей учатся с одной и той же моделью, их мышление начинает сходиться. Модель объясняет одинаково, предлагает одни и те же примеры, подталкивает к одним и тем же выводам. Мотивированное меньшинство рискует оказаться очень образованным, но удивительно однородным.

Контрэлита

Самая важная судьба — политическая. Что происходит с людьми, которые знают много, но не допущены к статусу?

У истории есть ответ. В России XIX века такие люди назывались разночинцами — образованные выходцы из разных сословий, которым не находилось места в сословной системе. Именно из них выросла радикальная интеллигенция. Образованный человек, которого не пускают наверх, — один из самых мощных источников нестабильности, которые знает история.

Отсюда следует, что судьба мотивированного меньшинства зависит от цели элиты государства. Государство, которое стремится к влиянию, будет его активно перехватывать и встраивать, — для него это лучший ресурс. Государство, которое стремится сохранить статус, встроит немногих, а остальных будет опасаться. Государство, живущее рентой, встроит минимум, а остальных будет выталкивать — в эмиграцию, которая для такой элиты служит удобным клапаном, или в маргинальность. Рыночное государство будет его просто покупать.

Рис. 2. Судьбы мотивированного меньшинства

При быстрой роботизации ставки растут. Мотивированное меньшинство — это те, кто ставит задачи моделям, проверяет их работу и принимает решения. Тот, кто сумеет встроить этих людей, получит огромное преимущество. Тот, кто не сумеет, получит их против себя или потеряет их навсегда.

Общая картина для большинства

Теперь о большинстве. Сведём вместе то, что уже было сказано.

Большинство останется в «инерции» — не потому, что так решило, а потому, что не успело решить. Вариант по умолчанию для него зададут государство или платформа. Модель большинство будет использовать в основном для развлечения, а учиться — только под внешним давлением.

Это не обязательно означает невежество в привычном смысле. Скорее, это зависимость. Большинство сможет сделать с моделью очень многое, а без неё — очень мало. Это похоже на то, как большинство людей пользуется электричеством, не понимая, как оно устроено. Само по себе это не трагедия. Проблема в другом: если модель становится единственным окном в мир знаний, то тот, кто управляет моделью, управляет и тем, каким этот мир видит большинство.

Чем будет заниматься большинство

Если модели и роботы заменяют обычный труд, возникает вопрос, на что будет жить большинство. Вариантов немного.

Первый — работа, где ценится само присутствие человека: уход за детьми, стариками, больными, обслуживание, сопровождение, развлечение, наставничество низового уровня. Мы говорили, что человеческое внимание становится роскошью для верхних слоёв. Обратная сторона этого — продажа человеческого внимания может стать основной работой для нижних. История знает и это: так была устроена жизнь прислуги.

Второй — поддержка от государства в той или иной форме, от пособий до безусловного дохода. И здесь появляется новая форма принуждения к обучению. Пособие будет даваться при условии, что человек проходит переобучение. Образование для взрослых станет обязательным — не потому, что оно нужно экономике, а потому, что так проще оправдать выплаты и занять людей. «Только под принуждением» в этом случае применяется уже ко взрослым.

Третий — то, что останется от старых профессий, пока модели и роботы до них не дошли. При нашей рабочей гипотезе это временное убежище.

Образование большинства как политический вопрос

Отсюда главный вывод этой части. Для большинства образование перестаёт быть экономическим вопросом и становится политическим.

Пока массе людей нужно было работать, государство и бизнес были заинтересованы в том, чтобы она чему-то училась. Когда эта заинтересованность исчезает, у большинства остаётся только один рычаг — его численность: голоса на выборах там, где они что-то значат, и угроза беспорядков там, где не значат. То, чему будут учить большинство, определится не тем, что нужно экономике, а тем, сколько большинство сможет потребовать и чего элита будет опасаться.

И всё же есть одно отличие от прошлого, которое стоит назвать. Модель доступна всегда и в любом возрасте. Человек, который не учился в детстве, может начать в тридцать, в пятьдесят, после потери работы или после кризиса. Раньше второй шанс в образовании был редкостью. Теперь он есть у каждого — по крайней мере, технически. Сколько людей им воспользуется, подсказывают «учиться не хотят» и «досуг вместо развития». Но граница между большинством и мотивированным меньшинством впервые в истории не закрыта навсегда.

Что произойдёт со школой

Теперь попробуем спуститься на уровень, который ближе всего к читателю, — к школе, где учатся его дети. Начальная, средняя и старшая школы устроены по-разному и выполняют разные функции, поэтому перемены затронут их по-разному.

Для анализа возьмём два самых вероятных варианта из тех, что мы разобрали.

Государственный вариант — «инерция» в сочетании с «государственным тьютором». Массовая школа остаётся государственной, к ней добавляется государственная модель, контроль усиливается, элитная ветка отбирает таланты. Это наиболее вероятный путь для стран с вертикальным государством и для государств, которые стремятся сохранить статус.

Рыночный вариант — «инерция» в сочетании с «микрошколой», «подпиской» и «сертификатом». Государственная школа остаётся как базовая, поверх неё — платформы и приложения, состоятельные семьи уходят в микрошколы, где-то появляются сертификаты. Это наиболее вероятный путь для стран, где решения привыкли отдавать рынку.

Начальная школа

У начальной школы три функции: присмотр за детьми, пока родители работают, приучение к жизни в коллективе и базовые навыки — чтение, письмо, счёт. Первые две модель выполнить не может вообще. Маленькому ребёнку нужен живой взрослый рядом. Поэтому начальная школа изменится меньше всех.

В государственном варианте она останется почти такой же, как сейчас. Добавится модель как тренажёр, появятся ограничения на гаджеты, роль учителя сместится к роли воспитателя. Как ни странно, начальная школа может оказаться самой «человеческой» частью системы.

В рыночном варианте произойдёт раскол. Семьи с ресурсами отдадут детей в микрошколы с наставником. Остальные останутся в государственной школе, а дома ребёнка займут приложения. И здесь «досуг вместо развития» опаснее, чем в любом другом возрасте: приложения, оптимизированные под вовлечённость, формируют привычки внимания именно в эти годы.

Есть вопрос, общий для обоих вариантов, — что станет с базовыми навыками. Счёт в уме и письмо от руки, скорее всего, сократятся. Чтение кажется незаменимым: чтобы работать с моделью, нужно читать и формулировать. Но голосовой интерфейс снимает и это. Впервые со времён появления массовой школы грамотность может стать для большинства необязательной. Насколько это реально, сказать трудно. Но такая возможность уже существует.

И главное. Начальная школа — это то место, где у ребёнка появляется или не появляется мотивация учиться. А мотивация, как мы видели, — единственный дефицит в мире, где знание доступно всем. Получается, что начальная школа, которая изменится меньше всех, становится самой важной частью системы. Именно здесь решается, кто окажется в мотивированном меньшинстве. И именно здесь ни один из вариантов не предлагает ничего, кроме случайности: повезёт с учителем — повезёт с мотивацией.

Средняя школа

Средняя школа пострадает сильнее всех. Здесь начинаются отдельные предметы — те самые абстрактные знания, которые большинство осваивает «только под принуждением», а готовыми давно получает от модели. Домашние задания здесь теряют смысл прежде всего. И здесь же, в подростковом возрасте, начинает действовать «отдача сейчас»: подросток видит, что деньги и статус можно получить прямо сейчас, а не через 10–15 лет.

В государственном варианте предметы будет объяснять государственная модель, а учитель станет контролёром: проверочные работы в классе, устные ответы, дисциплина. Содержание сократится, а время останется прежним — его заполнят воспитанием, патриотическими программами, спортом. Ключевым моментом станет отбор в элитную ветку. Чем ценнее эта ветка, тем раньше начнут отбирать — в 11–12 лет, через олимпиады и специальные классы. Для поздно раскрывающихся детей это плохая новость.

В рыночном варианте средняя школа превратится в гибрид. Государственная школа будет давать в основном общение и присмотр, а знания — платформы. Сильные уйдут в микрошколы и онлайн-программы. Остальные постепенно уйдут в развлечение. Многие подростки начнут зарабатывать — на блогах, на мелких заказах, с помощью тех же моделей.

Средняя школа — это возраст, в котором разделение на мотивированное меньшинство и большинство становится видимым. В начальной школе оно закладывается, в средней — проявляется, и почти никогда уже не меняется.

Старшая школа

Старшая школа исторически существует для одного: подготовить к поступлению в вуз. Если диплом теряет значение, а вуз перестаёт быть главным фильтром, у старшей школы исчезает основная причина существования.

В государственном варианте возможны два противоположных пути, и выбор между ними зависит от цели элиты.

Первый — удлинение. Старшая школа и вуз становятся способом держать молодёжь вне рынка труда до 22–25 лет. Содержание сокращается, экзамены ужесточаются и проводятся в изолированных центрах. Это путь государства, которое стремится сохранить статус: главное, чтобы молодёжь была занята.

Второй — ранняя профессионализация. Подросток после средней школы уходит в колледж или в ученичество при предприятии — «кадровый заказ». Отчасти это уже происходит: всё больше подростков уходят в колледжи сразу после девятого класса — и это совпадает с желанием многих родителей поскорее сделать ребёнка самостоятельным. Это путь государства, которое стремится к влиянию и которому нужны кадры. Но при быстрой роботизации выбор профессии в 15 лет становится рискованной ставкой, и государству, возможно, выгоднее держать подростков в общем образовании дольше, чтобы не ошибиться.

В рыночном варианте старшая школа распадётся. Одни уйдут в ученичество или на работу. Другие — в элитную подготовку к отбору, где за места будут бороться всерьёз. Третьи будут формально числиться в школе, одновременно зарабатывая на стороне. Единственным, что удержит старшую школу как целое, останется выпускной экзамен — и он, как мы видели, будет всё больше похож на испытание в изоляции.

Если свести три ступени вместе, получится неожиданная картина. Центр тяжести школы смещается вниз. Начальная школа, которая изменится меньше всех, становится самой важной, потому что там формируется мотивация. Средняя школа ломается сильнее всех, потому что там живут абстрактные предметы. Старшая школа рискует раствориться — в вузе, в колледже, в работе или в одном экзамене. И если кто-то из участников действительно захочет взять на себя заботу об образовании, начинать ему придётся не со старшей школы, как это обычно делают реформы, а с начальной.

Рис. 3. Три ступени школы в двух вариантах

Выводы

За две части мы прошли длинный путь — от восьми утверждений через шесть групп, сценарии и мозаику до школьного класса. Попробуем свести его к двум выводам.

Вывод первый. Для массового образования начальная школа важнее всего остального

Монополия на знание закончилась. Знание доступно всем, и единственным дефицитом стала мотивация — желание и умение учиться. А при быстрой роботизации это вообще единственное, чему можно научить заранее, не рискуя ошибиться: никто не знает, какие профессии останутся через 10–15 лет, но тот, кто умеет и хочет учиться, освоит любую.

Мотивация закладывается рано. Значит, центр тяжести образования смещается в начальную школу. Между тем почти все реформы делаются сверху: меняют выпускные экзамены, профили старшей школы, правила поступления. Это попытка чинить то, что уже сломано, вместо того чтобы беречь то, что ещё можно сохранить.

Что это означает на практике? Начальная школа должна перестать быть местом передачи знаний — модель с этим справится лучше. Её задачей становится другое: сохранить в ребёнке интерес, научить удерживать внимание, задавать вопросы, думать вместе с моделью и без неё. Думать вместе с моделью — значит спорить с ней, переспрашивать и проверять: это тот самый навык дискуссии и оппонирования, о котором шла речь в первой части. Ему не научит ни модель, ни учебник — только взрослый, с которым можно спорить. Для этого нужны маленькие классы и живой взрослый, на которого хочется быть похожим. Значит, лучшие педагоги должны работать в начальной школе, и платить им нужно больше всех. Сегодня всё ровно наоборот: учитель начальных классов стоит в самом низу педагогической иерархии.

Кто может быть в этом заинтересован? Мы видели, что ни один участник не ставит целью образованного человека как такового. Но есть участник, у которого выгода здесь совпадает с общим интересом, — государство, стремящееся к влиянию. Ему нужны таланты, и чем раньше и жёстче отбор, тем больше их число зависит от того, сколько детей дошли до отбора с живым интересом. Начальная школа — это широкая воронка талантов. Государство, которое это поймёт, получит преимущество на поколение вперёд. Государству, живущему рентой, такая воронка не нужна, и в нём начальная школа останется местом присмотра.

Вывод второй. Родителям придётся изменить свою роль

Если начальная школа — то место, где мотивация может появиться, то семья — то место, где она появляется почти всегда. И если массовая школа, как мы видели, предлагает здесь в основном случайность, то родитель может предложить больше.

Из всего сказанного следует простая вещь. Ни один из участников — ни государство, ни бизнес, ни школа — не ставит целью образованного человека как такового. Если они и дальше будут от этой цели устраняться, больше всего выиграют дети, чьим образованием займутся родители. Влияние семьи и сейчас самое сильное: ещё доклад Коулмана 1966 года показал, что успехи школьника больше зависят от семьи, чем от ресурсов школы. Позже выяснилось, что сильный учитель способен этот перевес заметно сократить. Но мы видели, что в массовой школе сильных учителей будет становиться всё меньше: большинство педагогов превращается в смотрителей. Значит, вывод Коулмана со временем будет только усиливаться. В мире, где школа отступает, а знание доступно всем, влияние семьи становится решающим. Но чтобы им воспользоваться, родителю придётся отказаться от привычной роли.

Привычная роль родителя — контролёр и заказчик. Он проверяет домашние задания, следит за оценками, выбирает школу и репетиторов и повторяет: «Учись, иначе будешь дворником». Почти всё в этой роли перестало работать. Домашние задания делает модель. Оценки ничего не говорят о знаниях. Угроза дворником не действует, потому что юриста модель заменяет раньше дворника. Контролёр в мире моделей контролирует пустоту.

Чем заменить эту роль? Из всего сказанного выше следуют несколько вещей.

Пример вместо требования. Ребёнок учится у взрослого, которым хочет стать. Фраза «учись» не работает. Работает родитель, который сам учится — на глазах у ребёнка, с той же моделью, — и которому это интересно. Это самый сильный аргумент, который есть у родителя, и единственный, который нельзя переложить на модель.

Вопросы вместо проверки ответов. Ответы теперь есть у модели. Задача родителя — сделать так, чтобы у ребёнка появлялись вопросы и чтобы ему было не всё равно, какие у них ответы. Разговор за ужином о том, что ребёнок сегодня узнал и почему это так, — полезнее любой проверки дневника. Особенно полезен спор: родитель, который возражает, просит доказать и ищет вместе с ребёнком, где модель ошиблась, учит тому самому навыку, который отделяет тех, кто думает вместе с моделью, от тех, кто перекладывает на неё думание.

Защита внимания. Родителю не нужно запрещать модель — это всё равно что запрещать книги. Нужно отличать модель, с которой учатся, от приложений, которые удерживают. Особенно в возрасте начальной школы, когда привычки внимания только складываются. По сути, это выход из-под чужого умолчания: родитель, который сам выбирает модель, сам её настраивает и сам решает, что и сколько ребёнок смотрит, забирает у платформы решение, которое иначе она приняла бы за него.

Близкая цель вместо далёкой. «Отдача сейчас» значит, что легко даются только навыки, которые приносят результат прямо сейчас. Отсюда обещание «пригодится через 10–15 лет» нужно заменить делом с результатом сегодня: построить, сделать, показать, опубликовать, заработать первые деньги. Так «отдачу сейчас» можно заставить работать на учёбу, а не против неё.

Среда вместо одиночества. Мотивация без среды выгорает. Ребёнку нужны другие дети, которым интересно то же, что и ему. Родители мотивированных детей могут объединяться — в кружки, кооперативы, сообщества. Это «микрошкола» в её самой доступной форме.

Умение учиться вместо профессии. Родителю придётся принять, что он не знает, к какой профессии готовить ребёнка, — и никто не знает. «Надёжной специальности» больше нет. Есть только привычка учиться, которая позволит ребёнку найти своё место в мире, которого его родители не увидят.

Рис. 4. Новая роль родителя

Всё это требует человеческого внимания, а его можно получить двумя способами. Можно купить — вложить деньги в живых наставников, как это делают верхние слои в «микрошколе». А можно дать самому — вложить собственное время. Первый путь доступен немногим. Второй — в каком бы слое мозаики ни находилась семья, если у родителя есть на это время. И здесь «ускоряющаяся замена» неожиданно оборачивается другой стороной: модели, которые отнимают у родителей работу, могут вернуть им время на детей.

Конечно, «специалист — не педагог» напоминает, что родитель — тем более не педагог, а «учиться не хотят» — что большинство родителей ничего менять не будет. У большинства, как мы видели в первой части, преобладают две мотивации — подтвердить статус и поскорее сделать ребёнка самостоятельным, — и ни одна из них не требует, чтобы ребёнку было интересно учиться. Этот интерес нужен только родителям с гуманистической мотивацией или с семейным делом. Поэтому этот вывод обращён не ко всем, а к тем, кто хочет, чтобы их ребёнок учился. Именно через таких родителей граница между мотивированным меньшинством и большинством будет воспроизводиться в следующем поколении — или, наоборот, размываться, если таких родителей станет больше.

У влияния семьи остаётся только один противовес — учитель начальных классов. Там, где государство в него вкладывается, ребёнок, родители которого его образованием не занимаются, ещё получает свой шанс. Там, где не вкладывается, всё решает семья.

Монополия на знание закончилась. Осталась монополия на пример. И она по-прежнему принадлежит людям — учителям начальных классов и родителям.